Санька из-за меня на фотографию не попал. И чего приперся

Санька из-за меня на фотографию не попал. И чего приперся? Ребят и девчонок на фотографии, что семечек в подсолнухе! Санки помню, подаренные старшим братом бабушки Марьи, которая была одних лет с моей мамой, хотя и приходилась ей свекровью. Все эти городские подарки привозил деткам муж Авдотьи, Терентий, который где ныне находится — она и знать не знает. Года два и даже три может не появляться Терентий.


Фотограф прибыл за полдень, и по этому случаю занятия в школе были прерваны. Учитель и учительница — муж с женою — стали думать, где поместить фотографа на ночевку. Сами они жили в одной половине дряхленького домишка, оставшегося от выселенцев, и был у них маленький парнишка-ревун. Сплавное начальство и всякий народ, спьяну или просто так забредающий в контору, кричал и выражался в трубку телефона. Жил в нашем селе грамотный, деловой, всеми уважаемый человек Илья Иванович Чехов. Происходил он из ссыльных.

И чего к робенку привязалася

Фотографу, конечно же, в доме Чехова — самое подходящее место. Там его и разговором умным займут, и водочкой городской, если потребуется, угостят, и книжку почитать из шкафа достанут. Всем хотелось угодить фотографу, чтобы оценил он заботу о нем и снимал бы ребят как полагается, хорошо снимал. Весь длинный зимний вечер школьники гужом ходили по селу, гадали, кто где сядет, кто во что оденется и какие будут распорядки.

Ни в ту зиму, ни во все последующие мы с Санькой не удивляли мир прилежанием и поведением, нам и на середину рассчитывать было трудно. Ты или не ты? Мы полезли в драку, чтоб боем доказать, что мы — люди пропащие… Но ребята прогнали нас из своей компании, даже драться с нами не связались. Тогда пошли мы с Санькой на увал и стали кататься с такого обрыва, с какого ни один разумный человек никогда не катался.

Я ли тебе, язвило бы тебя в душу и в печенки, не говорила: «Не студися, не студися!» — повысила она голос. — Так он ведь умнее всех! Он бабушку послушат? Она зажгла лампу, унесла ее с собой в куть и там зазвенела посудою, флакончиками, баночками, скляночками — ищет подходящее лекарство. Зде-е-е-ся. — по возможности жалобно откликнулся я и перестал шевелиться. Спирт она втирала основательно, досуха, и все шумела: — Я ли тебе не говорила?

И одной рукой натирала, а другой мне поддавала да поддавала: — Эк его умучило! Не уснул я в ту ночь. Ни молитва бабушкина, ни нашатырный спирт, ни привычная шаль, особенно ласковая и целебная оттого, что мамина, не принесли облегчения.

Больше я ни сидеть, ни стоять не в состоянии был, меня сшибло с ног, и я проспал до полудня. Я ему и рубашечку приготовила, и пальтишко высушила, упочинила все, худо, бедно ли, изладила. Он помялся, помялся, потоптался, потоптался и скинул с себя новую коричневую телогрейку, выданную ему дядей Левонтием по случаю фотографирования.

И мне почудилось: не столько уж меня, сколько себя убеждал Санька. Ништя-а-ак! Поедем в город и на коне, может, и на ахтомобиле заснимемся. Я сама, не сойти мне с этого места, сама отвезу вас в город, и к Волкову, к Волкову.

Тут я заполз обратно на печку и заревел от горького бессилия. В горнице меж рам валиком клала вату и на белое сверху кидала три-четыре розетки рябины с листиками — и все. Никаких излишеств. В середней же и в кути бабушка меж рам накладывала мох вперемежку с брусничником. На мох несколько березовых углей, меж углей ворохом рябину — и уже без листьев.

Счету учились на спичках и палочках, собственноручно выструганных из лучины. Потом его словно коробейники из мешка вытряхнут, нарядного, пьяного, с гостинцами и подарками. Вид мой поверг и Саньку в удручение. Зде-е-еся! — передразнила бабушка и, нашарив меня в темноте, перво-наперво дала затрещину. Один учитель не знает и никогда не узнает. Спасибо, Екатерина Петровна. Бабушка рамы вставляла в зиму с толком и неброской красотой.

Немного по теме: